Я знаю, что победа наших противников еще не окончательна. Но мы сражаемся не против Ганнибала, не против Пирра, не против кимвров за Италию. Мы воюем с римлянами; и те, и другие, победители и побежденные, одинаково вредят отечеству. Ибо благо для того, кто одерживает верх, становится злом для него. Уверьтесь, что для меня славнее умереть, чем повелевать вселенной. Ибо я не вижу, чтобы моя победа принесла столько же пользы народу, сколько принесет моя смерть ради мира и согласия, предотвратившая бы вторую битву при Бедриаке».
Если бы Отон действительно думал так, как заставляет его говорить Плутарх, он заслуживал бы места рядом с Дециями и Кодром. Но я сильно опасаюсь, что версия Тацита ближе к истине. Нетерпеливый характер Отона и предубеждение, заставлявшее его видеть в самоубийстве вернейший и кратчайший путь к славе, по-видимому, и были главными причинами его решения. Да и как совместить в одной душе гнусность отвратительного братоубийцы с возвышенным героизмом самопожертвования ради блага родины?
Впрочем, в последние часы перед смертью Отон проявил такое же хладнокровие и такую же заботу о других, как Катон, на которого он в остальном вовсе не походил. Со спокойным видом, твердым голосом, унимая неуместные слезы и жалобы окружающих, он кротко говорил с каждым, увещевая или прося – в зависимости от возраста и положения – поскорее уйти и не раздражать победителя промедлением.
Он распорядился дать лодки и повозки тем, кто уходил. Сжег записки и письма, содержавшие свидетельства чрезмерной преданности ему или упреки, способные оскорбить Вителлия. Раздавал деньги, но осмотрительно и разумно, а не так, как человек, которому уже нечего беречь, потому что он скоро умрет.
Когда он заметил, что его племянник, юный Сальвий Кокцейан, дрожит и глубоко опечален, он постарался утешить его, похвалив его доброе сердце и осудив его страхи. «Вителлий, – говорил он, – которому я сохранил всю его семью, разве будет столь неблагодарным и жестоким, чтобы пощадить мою? Я заслуживаю милости победителя тем, что так быстро избавляю его от соперника. Ибо я не жду последней крайности и, пока у меня есть армия, готовая сражаться, избавляю республику от пролития римской крови. Я создал себе достаточно великое имя. Достаточно славным украшением для нового рода, подобного моему, является то, что после Юлиев, Клавдиев, Сульпициев я первым принес в него империю. Будь же мужествен, не страшись за свою жизнь и помни, что звание племянника императора – честь, которую ты никогда не должен забывать, но о которой не должен и слишком помнить».
Отон написал также утешительное письмо своей сестре и поручил заботу о своем прахе вдове Нерона, Статилии Мессалине, на которой собирался жениться.
Затем он немного отдохнул. Но когда он уже думал только о смерти, внезапный мятеж среди солдат, которые угрозами нарушали отход сенаторов, вернул его к другим заботам. «Добавим еще одну ночь к нашей жизни», – сказал он. Он вышел, строго отчитал зачинщиков мятежа и принял тех, кто приходил с ним проститься, пока не были приняты все меры для их отъезда.
Под вечер он выпил стакан воды и, велев принести два кинжала, тщательно осмотрел их и положил один под изголовье. Говорят, ночь он провел спокойно, и даже его камердинеры уверяли, что он спал глубоким сном. На рассвете он позвал доверенного вольноотпущенника, которому поручил следить за безопасностью сенаторов и знатных лиц, покидавших лагерь, и, узнав от него, что все прошло мирно, сказал: «Поторопись уйти, чтобы солдаты не сочли тебя соучастником моей смерти и не наказали тебя за это». Как только вольноотпущенник вышел, Отон вонзил кинжал себе под левую грудь. При жалобном стоне, вырванном у него болью, в комнату ворвались его рабы, вольноотпущенники и префект претория Плотий Фирм, и он умер у них на глазах от единственного нанесенного себе удара.
Его похороны были немедленно устроены, как он и просил в своих настойчивых мольбах, опасаясь, что после смерти его голова будет отрублена и станет игрушкой для врагов. Тело несли солдаты преторианских когорт, осыпавшие его похвалами, проливавшие слезы, целовавшие его рану и руку. Некоторые покончили с собой у погребального костра – не потому, что чувствовали себя виновнее других, не из страха, но из любви к своему принцепсу и безумного желания подражать мнимой славе его смерти. Тогда это была своего рода эпидемия – ярость самоубийства. В Бедриаке, в Плаценции, везде, где стояли войска, умножались примеры такой смерти. Отону воздвигли памятник близ Брикселла, скромность которого гарантировала его долговечность. Плутарх говорит, что видел его много лет спустя с единственной надписью – именем Отона. Он умер после трех месяцев правления, пятнадцатого или шестнадцатого апреля, завершив тридцать седьмой год жизни, ибо родился в двадцать восьмой день того же месяца в семьсот восемьдесят третьем году от основания Рима.
Это был характер, странно смешанный из добра и зла, с той, однако, разницей, что его дурные стороны – крайняя распущенность, ужасное покушение на жизнь своего принцепса – суть факты несомненные и доказанные, тогда как умеренность и мягкость, украшающие его правление, могут быть истолкованы злонамеренно и подвергнуты сомнению из-за кратковременности его удачи и постоянной опасности, в которой он находился. Однако верно, что, управляя Лузитанией, он показал себя способным к хорошему поведению, когда дела отвлекали его от удовольствий. Предоставлю Тациту восхвалять его смерть. Его изнеженность, доходившая до того, что он, как женщина, заботился о своей внешности, вырывал волосы на бороде и прикладывал к лицу хлебный мякиш, размоченный в воде, чтобы сохранить кожу гладкой и свежей, справедливо порицалась всеми. Пожалуй, самое верное представление о нем – считать его человеком крайностей, от которого можно было всего опасаться, если бы он следовал своим первым склонностям, и всего надеяться, если бы он направил живость ума к добродетели.
Мне остается сообщить здесь о двух фактах, которые я не поместил в свое место, чтобы не прерывать нить повествования. Тацит рассказывает их один за другим перед отъездом Отона на войну.
Лже-Нерон тревожил Азию и Грецию [30]. Это был вольноотпущенник или даже раб, который, воспользовавшись разноречивыми слухами о смерти Нерона, сделавшими ее сомнительной для многих, вознамерился выдать себя за этого императора. Он был похож на него чертами лица, знал музыку – еще одно сходство – и обладал дерзостью, вполне способной придать вес обману. Он собрал и привлек щедрыми обещаниями множество дезертиров, скитавшихся с места на место, вечно боявшихся казни и вконец обнищавших. С ними он отплыл, и буря забросила его на остров Кифн в Эгейском море. Там он открыто объявил себя, привлек на свою сторону нескольких солдат, возвращавшихся с Востока с увольнительными, велел убить тех, кто отказывался его признать, и, грабя купцов, плававших по этому морю, использовал их добро для покупки оружия, которое раздал молодым и сильным рабам, приставшим к нему. Более того, он осмелился напасть на центуриона, который вез от сирийских легионов символ дружбы и союза преторианским когортам. Сисенна – так звали центуриона – разгадав уловки самозванца и опасаясь его насилия, не нашел иного выхода, кроме бегства, и тайно покинул остров. Это происшествие должно было бы разочаровать тех, кто дал себя обмануть. Напротив, оно усилило и распространило страх. Люди видели лишь вооруженную силу, которой он заставлял себя бояться, а справедливое негодование, внушаемое нынешним состоянием империи, раздираемой между Отоном и Вителлием, жажда перемены, любовь к новизне склоняли толпу пристать к громкому имени, не слишком спрашивая, не узурпировали ли её.
Счастливый случай рассеял обман, набиравший силу с каждым днем. Гальба назначил правителем Галатии и Памфилии Кальпурния Аспрената, который отплыл из Италии с двумя галерами Мизенского флота и прибыл к острову Кифн. Тотчас капитаны обеих галер получили приказ явиться к Нерону. Они явились, и самозванец, приняв скорбный вид, призвав клятву, некогда данную
